Истории про писателей

Автор _Swetlana, 06 июня 2022, 15:16

« назад - далее »

Damaskin

Цитата: _Swetlana от 20 июля 2022, 02:24Неужели вам Евтушенко нравится? Впрочем, не отвечайте.

Да нет, я отвечу  :)
Против Евтушенко я был настроен с 90-х годов. Довлатов ругал Евтушенко, Бродский ругал Евтушенко... Потом я как-то нашел в подъезде сборник его стихов - выкинули за ненадобностью. Я и подобрал, пусть будет, бесплатно же. И прочитал. И неожиданно понравилось. Хороший поэт. В число любимых не включу, но и ругать не буду.
Похожая история была с Брюсовым. Сколько его ругали - и Ходасевич, и Набоков, и Георгий Иванов... А все равно ведь классик. И стихи у него хорошие. А проза вообще замечательная. 
Я обидчивый и не в себе, упрямый, поэтому я бьюсь головой о кирпичную стену.

Damaskin

Цитата: _Swetlana от 20 июля 2022, 02:24Дамаскин, вы что-то понимаете в переводах с древнегреческого?
Вот сейчас открыла старую тему и увидела эту дискуссию. Что я сделала не так? Чем плох мой перевод?
Начиная с 11 поста:

Насчет размера. "Эротовы воспела" - три ударения. Трехстопный ямб.

У Гаспарова в "Занимательной Греции" переведено так:

Хочу запеть о Трое,
Хочу о древнем Кадме,
А лира моя, лира
Звенит мне про Эрота.
Я струны перестроил,
Я лиру переладил,
Я начал петь Геракла,
А лира мне — Эрота.
Прощайте же, герои:
Как видно, петь могу я
Эрота, лишь Эрота.
Как пьет земля сырая,
Так из земли — деревья,
А море пьет из речек,
А солнце пьет из моря,
А месяц пьет из солнца.
Друзья мои, за что же
Вы пить мне не даете?

То есть с размером, мне кажется, все в порядке. Непонятно, почему Кадм стал Кадмием, ну да ладно. Стилистика несколько осовременена:

Сменил недавно струны
и инструмент всецело...

Но и это мне нравится :)
Я обидчивый и не в себе, упрямый, поэтому я бьюсь головой о кирпичную стену.

_Swetlana

#27
Цитата: Damaskin от 20 июля 2022, 11:46Насчет размера. "Эротовы воспела" - три ударения. Трехстопный ямб.

Но и это мне нравится :)
Вот. Трёхстопный ямб, а Георгас мне написал, что ударения не хватает и перевод мой забраковал, велел какую-то книжку мудрёную прочитать... Я при переводе, разумеется, ничего не считала, на слух переводила, послушав, как это звучит по-гречески.
P.S. Мне мой перевод тоже понравился! Годы прошли, я уже обо всём забыла, думала, это кто-то переводил, может, Каллимах, или любой другой великий ;D (как говаривал Кузмин покойный) 
ἄπαγε σατανᾶς

Damaskin

Цитата: _Swetlana от 20 июля 2022, 12:12а Георгас мне написал, что ударения не хватает и перевод мой забраковал, велел какую-то книжку мудрёную прочитать...

И вы из-за этого бросили древнегреческий?  :o
Я обидчивый и не в себе, упрямый, поэтому я бьюсь головой о кирпичную стену.

_Swetlana

Цитата: Damaskin от 20 июля 2022, 12:18
Цитата: _Swetlana от 20 июля 2022, 12:12а Георгас мне написал, что ударения не хватает и перевод мой забраковал, велел какую-то книжку мудрёную прочитать...

И вы из-за этого бросили древнегреческий?  :o
Да. И не хотела эту книжку читать. Я и так всё слышу, без книжки. Чукча не читатель.
ἄπαγε σατανᾶς

Poirot

Цитата: Damaskin от 20 июля 2022, 11:28Довлатов ругал Евтушенко, Бродский ругал Евтушенко...
Анатолий Рыбаков тоже ругал. Но не как поэта.
"Kao da je vrijeme stalo za mene, gubi mi se tlo pod nogama,
Ponekad se pitam, dal' si bio tu ili sam te samo sanjala" (c)

Damaskin

Цитата: _Swetlana от 20 июля 2022, 12:24Да. И не хотела эту книжку читать. Я и так всё слышу, без книжки. Чукча не читатель.

Книжку я скачал. Спасибо за ссылку  :)
Я бы рекомендовал для начала соответствующие главы из "Очерка истории европейского стиха" Гаспарова. Он интересно пишет  :) 
Я обидчивый и не в себе, упрямый, поэтому я бьюсь головой о кирпичную стену.

_Swetlana

Раз уж мы этого коснулись  :)
Сегодня день рождения Михаила Леонидовича Лозинского.
«В трудном и благородном искусстве перевода Лозинский был для ХХ века тем же, чем был Жуковский для века ХIХ» (Анна Ахматова).

АННА АХМАТОВА: «ЛОЗИНСКИЙ» (Воспоминания)
«Завтра день молитвы и печали» (Ф. Тютчев)
Меня познакомила с ним Лиза Кузьмина-Караваева в 1911 на втором собрании Цеха поэтов (у неё) на Манежной площади. Это была великолепная квартира Лизиной матери (ПиленкоЪ, рождённой чуть ли не Нарышкиной. Сама Лиза жила с Митей Кузьминым-Караваевым по-студенчески. Внешне Михаил Леонидович был тогда элегантным петербуржцем и восхитительным остряком, но стихи были строгие, всегда высокие, свидетельствующие о напряжённой духовной жизни. Я считаю, что лучшее из написанных тогда мне стихов принадлежит ему («Не забывшая»).
Дружба наша началась как-то сразу и продолжалась до его смерти (31 января 1955 г.). Тогда же, т. е. в 10-х годах, составился некий триумвират: Лозинский, Гумилёв и Шилейко. С Лизой Гумилёв играл в карты, они были на «ты» и называли друг друга по имени-отчеству. Целовались, здороваясь и прощаясь. Пили вместе так называемый «флогистон» (дешёвое разливное вино). Оба, Лозинский и Гумилёв, свято верили в гениальность третьего (Шилея) и, что уже совсем непростительно, – в его святость. Это они (да простит им Господь) внушили мне, что равного ему нет на свете. Но это уже другая тема.
Лозинский кончил два факультета С-Пб университета (юридический для отца и филологический для себя) и был образованнее всех в Цехе. (О шилейкинском чаромутии не берусь судить). Это он при мне сказал Осипу, чтобы тот исправил стих «И отравительница Федра», потому что Федра никого не отравляла, а просто была влюблена в своего пасынка. Гуму он тоже не раз поправлял мифологические и прочие оплошности.
Шилейко толковал ему Библию и Талмуд. Но главное, конечно, были стихи.
Гумилёв присоветовал Маковскому пригласить Лозинского в секретари в «Аполлон». Лучшего подарка он не мог ему сделать. Бездельник и болтун Маковский (Papa Maco, или «Моль в перчатках») был за своим секретарём, как за каменной стеной. Лозинский прекрасно знал языки и был до преступности добросовестным человеком. Скоро он начал переводить, счастливо угадав, к чему «ведом». Ha этом пути он достиг великой славы и оставил образцы непревзойдённого совершенства. Но всё это гораздо позже. Тогда же он ездил с Татьяной Борисовной в оперу, постоянно бывал в «Бродячей Собаке» и возился с аполлоновскими делами. Это не помешало ему стать редактором нашего «Гиперборея» (ныне библиографическая редкость) и держать корректуры моих книг. Он делал это безукоризненно, как всё, что он делал. Я капризничала, а он ласково говорил: «Она занималась со своим секретарём и была не в духе». Это на «Тучке», когда мы смотрели «Чётки», и через много, много лет («Из шести книг», 1940): «Конечно, раз Вы так сказали, так и будут говорить, но может быть лучше не портить русский язык?» И я исправляла ошибку. Последняя его помощь мне: чтение рукописи «Марьон Делорм». Смотрел он и мои «Письма Рубенса», для чего заходил в Фонтанный Дом после работы в Публичной библиотеке.
Во время голода М. Л. и его жена еле на ногах держались, а их дети были толстые, розовые с опытной и тоже толстой няней. М. Л. был весь в фурункулах от недоедания...
* * *
В 30-х годах – тяжёлые осложнения в личной жизни: он полюбил молодую девушку. Она была переводчицей и его ученицей. Никаких подробностей я не знаю, и, если бы знала, не стала бы, разумеется, их сообщать, но на каком-то вечере во «Всемирной литературе» (Моховая, 36) она потребовала, чтобы он на ней женился, оставив семью. Всё кончилось тем, что М. Л. оказался в больнице. Она вышла замуж, но скоро умерла. Когда она умирала, он ходил в больницу – дежурил всю ночь.
* * *
Хворал он долго и страшно. В 30-х годах его постигло страшное бедствие: разрастание гипофиза, исказившее его. У него так болела голова, что он до 6-ти часов не показывался даже близким. Когда наконец справились с этим и с горловой чахоткой, пришла астма и убила его.
В прошлогодней телевизионной передаче (которую всё же имеет смысл найти) я вспомнила много мелочей о Лозинском, кот. не следует забывать (о методе перевода «Divina Comedia» и др.).
В моей книге должна быть глава о моём дорогом незабвенном друге, образце мужества и благородства. (Это развить).
* * *
Последней его радостью были театральные постановки его переводов. Он пригласил меня на «Валенсианскую вдову». В середине действия я шепнула ему: «Боже мой, Михаил Леонидович, – ни одной банальной рифмы. Это так странно слышать со сцены». – «Кажется, да», – ответил этот чудодей.
«Собака на сене» всегда имела оглушительный успех...
* * *
Он был с нами в первые дни войны 1914 г. Ему я всегда давала Колины стихи с фронта (для «Аполлона»). Наша переписка сохранилась.
Мой рисунок Судейкина, который всегда висел в кабинете М. Л., возник так. Я пришла с Судейкиным в редакцию «Аполлона». К Лозинскому, конечно. (У Мако я никогда не была.) Села на диван. Сергей Юрьевич нарисовал меня на бланке «Аполлона» и подарил Михаилу Леонидовичу.
* * *
Как все люди искусства, Лозинский влюблялся довольно легко. К моей Вале (она одно время работала в Публичной библиотеке) относятся «Тысячелетние глаза // И с цепью маленькие руки» (браслет). И как истинный поэт предсказал свою смерть:
И будет страшное к истлению готово.
Это про своё тело. Ещё молодой и здоровый, он словно видит себя искажённым грозным недугом. (Стихи от нач. 20-х годов).
* * *
Лозинский до тонкости знал орфографию и законы пунктуации чувствовал, как люди чувствуют музыку: «Точка-тире – такого знака нет по-русски, а у Вас есть», – говаривал он, когда держал корректуру моих стихов.
Ах! одна в семье умеет
Грамоте она, —
постоянно говорил про него Гумилёв.
Нечего говорить, что «Гиперборей» весь держался на Лозинском. Он, вероятно, почти всегда выкупал номер в типографии (кажется, 40 рублей), держал корректуру и совместно с синдиками приглашал сотрудников.
В другом месте я уже писала («Листки из дневника»), что когда был прокламирован акмеизм (1911), Лозинский (и В. В. Гиппиус) отказались примкнуть к новой школе. Кажется, даже от Бальмонта М. Л. не хотел отречься, что на мой взгляд уже чрезмерно.
* * *
«Многомятежно ремесло твоё, о Царица», – часто говорил мне Лозинский, а я так и не знаю, откуда это. Очевидно из каких-то древних русских письменных источников.
* * *
Когда Шилейко женился на мне, он почти перестал из-за своей сатанинской ревности видеться с Лозинским. М. Л. не объяснялся с ним и только грустно сказал мне: «Он изгнал меня из своего сердца».
* * *
Ивановский, ученик и секретарь М. Л., сказал мне, что Лозинский ни одно письмо не отправлял, не оставив себе копии. Таким образом я могу быть уверена, что все его письма ко мне существуют, несмотря на то, что оригиналы большинства из них погибли у меня, потому что всё, что у меня, неизбежно гибнет.
* * *
Чем больше я пишу, тем больше вспоминаю. Какие-то дальние поездки на извозчике, когда дождь уютно барабанит по поднятому верху пролётки и запах моих духов (Avia) сливается с запахом мокрой кожи, и вагон Царскосельской железной дороги (это целый мир), и собрания Цеха, когда М. Л. говорил своим незабываемым голосом. (Как страшно мне было услышать этот голос на вечере Его памяти в Союзе, когда откуда-то сверху М. Л. стал читать которую-то песнь «Ада»).
* * *
О гражданском мужестве Лозинского знали все вокруг, но когда на собрании (1950) Правления, при восстановлении меня в Союзе ему было поручено сказать речь, все вздрогнули, когда он припомнил слова Ломоносова о том, что скорее можно отставить Академию от него, чем наоборот. А про мои стихи сказал, что они будут жить столько же, как язык, на котором они написаны.
Я с ужасом смотрела на потупленные глаза «великих писателей Земли Русской», когда звучала эта речь. Время было серьёзное...
* * *
Теперь, когда я еду к себе в Будку, в Комарово, мне всегда надо проезжать мимо огромного дома на Кировском проспекте, и я вижу мраморную доску («Здесь он жил...») и думаю: «Здесь он жил, а теперь он живёт в сердцах тех, кто знал его и никогда не забудет, потому что доброту, благородство и великодушие нельзя забыть».
Лозинский.png
ἄπαγε σατανᾶς

_Swetlana

В каком-то интервью Юрия Германа спросили о Н.С. Михалкове, на что тот ответил: Хороший режиссёр, смешной человек, шут.
Штрихи к портрету смешного человека.
ЦитироватьЧто ж, раз пустились вспоминать Никиту Михалкова, то вспомню и я. Когда я служил в посольстве в Москве, то был на премьере "Сибирского цирюльника" в Большом Кремлевском дворце. Михалков стоял на сцене и называл присутствующих в зале ВИПов: "Министр такой-то!", "Председатель такого-то комитета Государственной думы!", "Посол такой-то страны!". Интонации его при этом были совершенно как в каком-нибудь спектакле из старинной жизни, где дворецкий объявляет о прибытии важных гостей.
Из воспоминаний кинооператора Юрия Векслера:
В 1996 году Никита Михалков был председателем жюри 46-го Берлинского кинофестиваля. Мой знакомый сопровождал на прием по случаю закрытия фестиваля немецкого политика графа Отто фон Ламбсдорфа. Он рассказал:
ЦитироватьКогда мы с графом вошли в большое фойе, я увидел стоящего в центре этого пространства Михалкова во фраке и при бабочке. Граф, сняв пальто, сразу же направился к Михалкову, и протянув ему свое пальто, которое опешивший Михалков принял, быстро последовал дальше. Я догнал графа в полном недоумении и спросил:
«Зачем вы отдали ему пальто?»
«ТАК ЭТО ЖЕ ЛАКЕЙ», - сказал фон Ламбсдорф.
«С чего вы это взяли»?, - спросил я.
Граф невозмутимо ответил: «Да я же по глазам видел!»
ἄπαγε σατανᾶς

Рокуэлл

Михалков приезжал к нам в универ, и я его видел в трёх метрах от себя. Взгляд его мне немножко неприятен. Но шутом или лакеем он мне не казался никогда. И смешным тоже. Ни в фильмах, ни в реале. Уж не знаю, кто из нас прав.
^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^

Рокуэлл

#35
Цитата: _Swetlana от 22 июля 2022, 02:23«ТАК ЭТО ЖЕ ЛАКЕЙ», - сказал фон Ламбсдорф.
Думаю, для бывшего кандидата в офицеры вермахта, которому русские в 1944-м отстрелили левую голень, да ещё и афериста, все русские так и остались на всю жизнь швайнами и унтерменшами, предназначенными, согласно идеологии третьего рейха, быть лакеями для юберменшей. Юрий АБРАМович ВЕКСЛЕР додумался, тоже мне, кого посчитать авторитетом в таких вопросах.
^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^

Geoalex

Цитата: _Swetlana от 22 июля 2022, 02:23Хороший режиссёр, смешной человек, шут.
Как по мне, так хороший актёр. Особенно роли негодяев ему удаются.

_Swetlana

#37
Жестокий романс, конечно, фильм Рязанова.

P.S. Случайно удалила список своих любимых фильмов. Самые любимые: Пять вечеров, Неоконченная пьеса, Урга, Утомлённое солнце.
ἄπαγε σατανᾶς

_Swetlana

Цитата: Geoalex от 22 июля 2022, 14:15
Цитата: _Swetlana от 22 июля 2022, 02:23Хороший режиссёр, смешной человек, шут.
Как по мне, так хороший актёр. Особенно роли негодяев ему удаются.
Шут, видимо, включает в себя хорошего актёра.
ἄπαγε σατανᾶς

_Swetlana

Цитата: Рокуэлл от 22 июля 2022, 13:48
Цитата: _Swetlana от 22 июля 2022, 02:23«ТАК ЭТО ЖЕ ЛАКЕЙ», - сказал фон Ламбсдорф.
Думаю, для бывшего кандидата в офицеры вермахта, которому русские в 1944-м отстрелили левую голень, да ещё и афериста, все русские так и остались на всю жизнь швайнами и унтерменшами, предназначенными, согласно идеологии третьего рейха, быть лакеями для юберменшей. Юрий АБРАМович ВЕКСЛЕР додумался, тоже мне, кого посчитать авторитетом в таких вопросах.
Так он ещё и фронтовик  :)

Главное достижение Михалкова - ударил ногой в лицо человека, которого с двух сторон держали охранники.
ἄπαγε σατανᾶς

Рокуэлл

Цитата: _Swetlana от 22 июля 2022, 14:24Главное достижение Михалкова - ударил ногой в лицо человека, которого с двух сторон держали охранники.
Некрасиво, конечно. Не по-джентльменски. И тем более не сходится с его характеристикой как смешного человека. Потому что поступок совсем не смешной.
^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^

_Swetlana

Цитата: Рокуэлл от 22 июля 2022, 14:32
Цитата: _Swetlana от 22 июля 2022, 14:24Главное достижение Михалкова - ударил ногой в лицо человека, которого с двух сторон держали охранники.
Некрасиво, конечно. Не по-джентльменски. И тем более не сходится с его характеристикой как смешного человека. Потому что поступок совсем не смешной.
Верно.
Да и рассказы о писателях скорее трагичны, чем смешны. Других писателей у нас нет.
ἄπαγε σατανᾶς

_Swetlana

Ефим Эткинд о Татьяне Гнедич

"Она переводила «Дон Жуана» Байрона по памяти во внутренней тюрьме Большого дома в Ленинграде.
Когда аплодисменты стихли, женский голос крикнул: «Автора!»
В другом конце зала раздался смех.
Он меня обидел, нетрудно было догадаться, почему засмеялись: шел «Дон Жуан» Байрона.
Публика, однако, поняла смысл возгласа, и другие закричали: «Автора!»
Николай Павлович Акимов вышел на сцену со своими актерами, еще раз пожал руку Воропаеву, который играл заглавного героя, и подступил к самому краю подмостков.
Ему навстречу встала женщина в длинном черном платье, похожем на монашеское одеяние, — она сидела в первом ряду и теперь, повинуясь жесту Акимова, поднялась на сцену и стала рядом с ним; сутулая, безнадежно усталая, она смущенно глядела куда-то в сторону.
Аплодисменты усилились, несколько зрителей встали, и вслед за ними поднялся весь партер — хлопали стоя.
Вдруг, мгновенно, воцарилась тишина: зал увидел, как женщина в черном, покачнувшись, стала опускаться — если бы Акимов ее не поддержал, она бы упала. Ее унесли — это был инфаркт.
Догадывалась ли публика, собравшаяся на генеральную репетицию акимовского спектакля «Дон Жуан», о происхождении пьесы? Был ли возглас «Автора!» всего лишь непосредственной эмоциональной репликой или женщина, первой выкрикнувшая это многозначительное слово, знала историю, которую я собираюсь рассказать?
Татьяна Григорьевна Гнедич, праправнучатая племянница переводчика «Илиады», училась в начале тридцатых годов в аспирантуре филологического факультета Ленинградского университета; занималась она английской литературой XVII века и была ею настолько увлечена, что ничего не замечала вокруг.
А в это время происходили чистки, из университета прогоняли «врагов»; вчера формалистов, сегодня вульгарных социологов, и всегда — дворян, буржуазных интеллигентов, уклонистов и воображаемых троцкистов.
Татьяна Гнедич с головой уходила в творчество елизаветинских поэтов, ни о чем ином знать не желая.
Ее, однако, вернули к реальности, на каком-то собрании обвинив в том, что она скрывает свое дворянское происхождение. На собрании ее, конечно, не было — узнав о нем, она громко выразила недоумение: могла ли она скрывать свое дворянство? Ведь ее фамилия Гнедич; с допушкинских времен известно, что Гнедичи — дворяне старинного рода.
Тогда ее исключили из университета за то, что она «кичится дворянским происхождением». Действительность была абсурдна и не скрывала этого.
Единственным оружием в руках ее жертв — в сущности, беспомощных — был именно этот абсурд; он мог погубить, но мог, если повезет, спасти.
Татьяна Гнедич где-то сумела доказать, что эти два обвинения взаимоисключающие — она не скрывала и не кичилась; ее восстановили.
Она преподавала, переводила английских поэтов, писала стихи акмеистического толка, даже стала переводить русских поэтов на английский.
Мы жили с нею в одном доме — это был знаменитый в Петербурге, потом Петрограде и Ленинграде дом «собственных квартир» на Каменноостровском (позднее — Кировском) проспекте, 73/75. В этом огромном здании, облицованном гранитом и возвышавшемся у самых Островов, жили видные деятели российской культуры: историк Н.Ф. Платонов, литературовед В.А. Десницкий, поэт и переводчик М.Л. Лозинский.
Случилось так, что я в этом доме родился — мой отец владел в нем квартирой № 2, но позднее я оказался в нем случайно; нам, только что поженившимся, досталась на время комната отчима моей молодой жены — в большой коммунальной квартире.
Татьяна Григорьевна Гнедич жила вдвоем с матерью в еще более коммунальной квартире, по другой лестнице — в комнате, пропахшей нафталином и, кажется, лавандой, заваленной книгами и старинными фотографиями, уставленной ветхой, покрытой самоткаными ковриками мебелью.
Сюда я приходил заниматься с Татьяной Григорьевной английским; в обмен я читал с ней французские стихи, которые, впрочем, она и без моей помощи понимала вполне хорошо.
Началась война. Я окончил университет, мы с женой уехали в город Киров, а потом — в армию, на Карельский фронт. О Гнедич мы знали, что перед самой войной она вместе с матерью переехала в деревянный особнячок на Каменном Острове.
Потом, уже на фронте, нам стало известно, что в блокаду умерла ее мать, дом сгорел, она оказалась переводчицей в армии, в Штабе партизанского движения. Иногда от нее приходили письма — часто стихи, потом она исчезла. Исчезла надолго. Никаких сведений ниоткуда не поступало. Я пытался наводить справки — Татьяна Гнедич как сквозь землю провалилась.
После войны мы с женой оказались в той же квартире, в доме 73/75. Прежнего населения не осталось: почти все умерли в блокаду. Лишь изредка встречались чудом уцелевшие старорежимные дамы в шляпках с вуалью.
Однажды — дело было, кажется, в 1948 году — за мной пришли из квартиры 24; просил зайти Лозинский. Такое случалось редко — я побежал. Михаил Леонидович усадил меня рядом, на диванчик и, старательно понижая свой низкий голос, прохрипел:
«Мне прислали из Большого дома рукопись Татьяны Григорьевны Гнедич. Помните ли вы ее?»
Из Большого дома, с Литейного, из государственной безопасности? (Лозинский по старой памяти говорил то ЧК, то ГПУ.) Что же это? Чего они хотят от вас?
«Это, — продолжал Лозинский, — перевод поэмы Байрона «Дон Жуан». Полный перевод. Понимаете? Полный. Октавами, прекрасными классическими октавами. Все семнадцать тысяч строк. Огромный том первоклассных стихов. И знаете, зачем они прислали? На отзыв. Большому дому понадобился мой отзыв на перевод «Дон Жуана» Байрона».
Как это понять?
Я был не менее ошеломлен, чем Лозинский, — возможно, даже более; ведь мы не знали, что Гнедич арестована. За что?
В те годы «за что» не спрашивали; если уж произносили такие слова, то предваряли их иронической оговоркой: «Вопрос идиота — за что?» И откуда взялся «Дон Жуан»?
Перевод Гнедич и в самом деле был феноменален. Это я понял, когда Лозинский, обычно сдержанный, вполголоса, с затаенным восторгом прочел несколько октав — комментируя их, он вспоминал два предшествующих образца: пушкинский «Домик в Коломне» и «Сон Попова» Алексея Толстого. И повторял: «Но ведь тут — семнадцать тысяч таких строк, это ведь более двух тысяч таких октав... И какая легкость, какое изящество, свобода и точность рифм, блеск остроумия, изысканность эротических перифраз, быстрота речи...»
Отзыв он написал, но я его не видел; может быть, его удастся разыскать в архивах КГБ.
Прошло восемь лет. Мы уже давно жили в другой коммунальной квартире, недалеко от прежней — на Кировском, 59. Однажды раздалось три звонка — это было к нам; за дверью стояла Татьяна Григорьевна Гнедич, еще более старообразная, чем прежде, в ватнике, с узелком в руке. Она возвращалась из лагеря, где провела восемь лет. В поезде по пути в Ленинград она читала «Литературную газету», увидела мою статью «Многоликий классик» — о новом однотомнике Байрона, переведенном разными, непохожими друг на друга поэтами, — вспомнила прошлое и, узнав наш новый адрес на прежней квартире, пришла к нам. Жить ей было негде, она осталась в нашей комнате. Нас было уже четверо, а с домработницей Галей, для которой мы соорудили полати, пятеро.
Когда я повесил ватник в общей прихожей, многочисленные жильцы квартиры подняли скандал: смрад, исходивший от него, был невыносим; да и то сказать — «фуфайка», как называла этот предмет Татьяна Григорьевна, впитала в себя тюремные запахи от Ленинграда до Воркуты. Пришлось ее выбросить; другой не было, купить было нечего, и мы выходили из дому по очереди. Татьяна Григорьевна все больше сидела за машинкой: перепечатывала своего «Дон Жуана».
Вот как он возник.
Гнедич арестовали перед самым концом войны, в 1945 году. По ее словам, она сама подала на себя донос. То, что она рассказала, малоправдоподобно, однако могло быть следствием своеобразного военного психоза: будто бы она, в то время кандидат партии (в Штабе партизанского движения это было необходимым условием), принесла в партийный комитет свою кандидатскую карточку и оставила ее, заявив, что не имеет морального права на партийность после того, что совершила. Ее арестовали.
Следователи добивались ее признания — что она имела в виду? Ее объяснениям они не верили (я бы тоже не поверил, если бы не знал, что она обладала чертами юродивой). Будто бы она по просьбе какого-то английского дипломата перевела для публикации в Лондоне поэму Веры Инбер «Пулковский меридиан» — английскими октавами. Он, прочитав, сказал: «Вот бы вам поработать у нас — как много вы могли бы сделать для русско-британских культурных связей!» Его слова произвели на нее впечатление, идея поездки в Великобританию засела в ее сознании, но она сочла ее предательством. И отдала кандидатскую карточку.
Понятно, следствие не верило этому дикому признанию, но других обвинений не рождалось. Ее судили — в ту пору было уже принято «судить» — и приговорили к десяти годам исправительно-трудовых лагерей по обвинению «в измене советской родине» — девятнадцатая статья, означавшая неосуществленное намерение.
После суда она сидела на Шпалерной, в общей камере, довольно многолюдной, и ожидала отправки в лагерь.
Однажды ее вызвал к себе последний из ее следователей и спросил:
«Почему вы не пользуетесь библиотекой? У нас много книг, вы имеете право...» Гнедич ответила:
«Я занята, мне некогда».
— «Некогда? — переспросил он, не слишком, впрочем, удивляясь (он уже понял, что его подопечная отличается, мягко говоря, странностями). — Чем же вы так заняты?» — «Перевожу. — И уточнила: — Поэму Байрона».
Следователь оказался грамотным; он знал, что собой представляет «Дон Жуан».
«У вас есть книга?» — спросил он. Гнедич ответила:
«Я перевожу наизусть».
Он удивился еще больше:
«Как же вы запоминаете окончательный вариант?» — спросил он, проявив неожиданное понимание сути дела. «Вы правы, — сказала Гнедич, — это и есть самое трудное. Если бы я могла, наконец, записать то, что уже сделано... К тому же я подхожу к концу. Больше не помню».
Следователь дал Гнедич листок бумаги и сказал: «Напишите здесь все, что вы перевели, — завтра погляжу».
Она не решилась попросить побольше бумаги и села писать. Когда он утром вернулся к себе в кабинет, Гнедич еще писала; рядом с ней сидел разъяренный конвоир.
Следователь посмотрел: прочесть ничего нельзя; буквы меньше булавочной головки, октава занимает от силы квадратный сантиметр.
«Читайте вслух!» — распорядился он. Это была девятая песнь — о Екатерине Второй.
Следователь долго слушал, по временам смеялся, не верил ушам, да и глазам не верил; листок c шапкой «Показания обвиняемого» был заполнен с обеих сторон мельчайшими квадратиками строф, которые и в лупу нельзя было прочесть.
Он прервал чтение: «Да вам за это надо дать Сталинскую премию!» — воскликнул он; других критериев у него не было.
Гнедич горестно пошутила в ответ: «Ее вы мне уже дали». Она редко позволяла себе такие шутки.
Чтение длилось довольно долго — Гнедич уместила на листке не менее тысячи строк, то есть 120 октав.
«Могу ли чем-нибудь вам помочь?» — спросил следователь.
«Вы можете — только вы!» — ответила Гнедич.
Ей нужны: книга Байрона (она назвала издание, которое казалось ей наиболее надежным и содержало комментарии), словарь Вебстера, бумага, карандаш ну и, конечно, одиночная камера.
Через несколько дней следователь обошел с ней внутреннюю тюрьму ГБ при Большом доме, нашел камеру чуть посветлее других; туда принесли стол и то, что она просила.
В этой камере Татьяна Григорьевна провела два года. Редко ходила гулять, ничего не читала — жила стихами Байрона.
Рассказывая мне об этих месяцах, она сказала, что постоянно твердила про себя строки Пушкина, обращенные к ее далекому предку, Николаю Ивановичу Гнедичу:
С Гомером долго ты беседовал один,
Тебя мы долго ожидали.
И светел ты сошел с таинственных вершин
И вынес нам свои скрижали...
Он «беседовал один» с Гомером, она — с Байроном.
Два года спустя Татьяна Гнедич, подобно Николаю Гнедичу, сошла «с таинственных вершин» и вынесла «свои скрижали». Только ее «таинственные вершины» были тюремной камерой, оборудованной зловонной парашей и оконным «намордником», который заслонял небо, перекрывая дневной свет. Никто ей не мешал — только время от времени, когда она ходила из угла в угол камеры в поисках рифмы, надзиратель с грохотом открывал дверь и рявкал: «Тебе писать велено, а ты тут гуляешь!»
Два года тянулись ее беседы с Байроном. Когда была поставлена последняя точка в конце семнадцатой песни, она дала знать следователю, что работа кончена. Он вызвал ее, взял гору листочков и предупредил, что в лагерь она поедет только после того, как рукопись будет перепечатана. Тюремная машинистка долго с нею возилась. Наконец следователь дал Гнедич выправить три экземпляра — один положил в сейф, другой вручил ей вместе с охранной грамотой, а насчет третьего спросил, кому послать на отзыв. Тогда-то Гнедич и назвала М.Л. Лозинского.
Она уехала этапом в лагерь, где провела — от звонка до звонка — оставшиеся восемь лет. С рукописью «Дон Жуана» не расставалась; нередко драгоценные страницы подвергались опасности: «Опять ты шуршишь, спать не даешь? — орали соседки по нарам. — Убери свои сраные бумажки...»
Она сберегла их до возвращения — до того дня, когда села у нас на Кировском за машинку и стала перепечатывать «Дон Жуана». За восемь лет накопилось множество изменений. К тому же от прошедшей тюрьму и лагеря рукописи шел такой же смрад, как и от «фуфайки».
В Союзе писателей состоялся творческий вечер Т.Г. Гнедич — она читала отрывки из «Дон Жуана». Перевод был оценен по заслугам. Гнедич особенно гордилась щедрыми похвалами нескольких мастеров, мнение которых ставила очень высоко: Эльги Львовны Линецкой, Владимира Ефимовича Шора, Елизаветы Григорьевны Полонской. Прошло года полтора, издательство «Художественная литература» выпустило «Дон Жуана» с предисловием Н.Я. Дьяконовой тиражом сто тысяч экземпляров. Сто тысяч! Могла ли мечтать об этом арестантка Гнедич, два года делившая одиночную камеру с тюремными крысами?
В то лето мы жили в деревне Сиверская, на реке Оредеж. Там же, поблизости от нас, мы сняли комнату Татьяне Григорьевне. Проходя мимо станции, я случайно встретил ее: она сходила с поезда, волоча на спине огромный мешок. Я бросился ей помочь, но она сказала, что мешок очень легкий — в самом деле, он как бы ничего не весил. В нем оказались игрушки из целлулоида и картона — для всех соседских детей. Татьяна Григорьевна получила гонорар за «Дон Жуана» — много денег: 17 тысяч рублей да еще большие «потиражные». Впервые за много лет она купила себе необходимое и другим подарки. У нее ведь не было ничего: ни авторучки, ни часов, ни даже целых очков.
На подаренном мне экземпляре стоит № 2. Кому же достался первый экземпляр? Никому. Он был предназначен для следователя, но Гнедич, несмотря на все усилия, своего благодетеля не нашла. Вероятно, он был слишком интеллигентным и либеральным человеком; судя по всему, органы пустили его в расход. <...>
Режиссер и художник Акимов на отдыхе прочитал «Дон Жуана», пришел в восторг, пригласил к себе Гнедич и предложил ей свое соавторство; вдвоем они превратили поэму в театральное представление.
Их дружба породила еще одно незаурядное произведение искусства: портрет Т.Г. Гнедич, написанный Н.П. Акимовым, — из лучших в портретной серии современников, созданной им. Спектакль, поставленный и оформленный Акимовым в руководимом им ленинградском Театре комедии, имел большой успех, он держался на сцене несколько лет.
Первое представление, о котором шла речь в самом начале, окончилось триумфом Татьяны Гнедич.
К тому времени тираж двух изданий «Дон Жуана» достиг ста пятидесяти тысяч, уже появилось новое издание книги К.И. Чуковского «Высокое искусство», в котором перевод «Дон Жуана» оценивался как одно из лучших достижений современного поэтического перевода, уже вышла в свет и моя книга «Поэзия и перевод», где бегло излагалась история перевода, причисленного мною к шедеврам переводческого искусства.
И все же именно тот момент, когда поднявшиеся с мест семьсот зрителей в Театре комедии единодушно благодарили вызванного на сцену автора, — именно этот момент стал апофеозом жизни Татьяны Григорьевны Гнедич.
После возвращения на волю она прожила тридцать лет. Казалось бы, все наладилось. Даже семья появилась: Татьяна Григорьевна привезла из лагеря старушку, которая, поселившись вместе с ней, играла роль матери. И еще она привезла мастера на все руки «Егория» — он был как бы мужем. Несколько лет спустя она усыновила Толю — мальчика, сохранившего верность своей приемной матери. Благодаря ее заботам он, окончив университет, стал филологом-итальянистом.
«Казалось бы, все наладилось», — оговорился я. На самом деле «лагерная мама», Анастасия Дмитриевна, оказалась ворчуньей, постоянно впадавшей в черную мрачность; «лагерный муж», водопроводчик Георгий Павлович («Егорий») — тяжелым алкоголиком и необузданным сквернословом. Внешне Татьяна Григорьевна цивилизовала его — например, научила заменять излюбленное короткое слово именем древнегреческого бога, и теперь он говорил, обращаясь к приходившим в дом ученикам своей супруги и показывая на нее: «Выпьем, ребята? А что она не велит, так Феб с ней!»
В литературе «мама» и «муж» ничего не понимали, да и не хотели и не могли понимать. Зато Егорий под руководством супруги украшал новогоднюю елку хитроумными игрушечными механизмами собственной конструкции. Случалось, что он поколачивал жену.
Когда я спросил, не боится ли она худшего, Татьяна Григорьевна рассудительно ответила: «Кто же убивает курицу, несущую золотые яйца?»
Жила Татьяна Григорьевна последние десятилетия, как ей всегда мечталось: в Павловске, на краю парка, поблизости от любимого ею Царского Села — она посвятила ему немало стихотворений, оставшихся неопубликованными, как большая часть ее стихов:
Как хорошо, что парк хотя бы цел,
Что жив прекрасный контур Эрмитажа,
Что сон его колонн все так же бел,
И красота капризных линий та же...
Как хорошо, что мы сидим вдвоем
Под сенью лип, для каждого священной,
Что мы молчим и воду Леты пьем
Из чистой чаши мысли вдохновенной...
20 августа 1955 г.
г. Пушкин<...>
Ефим Эткинд
ἄπαγε σατανᾶς

Виоленсия

Цитата: _Swetlana от 22 июля 2022, 18:45Да и рассказы о писателях скорее трагичны, чем смешны. Других писателей у нас нет.
Тогда лучше про других писателей, которых нет. А то заходишь в раздел "Юмор" за чем-то забавным, а там...

Рокуэлл

Цитата: Виоленсия от 26 июля 2022, 08:50
Цитата: _Swetlana от 22 июля 2022, 18:45Да и рассказы о писателях скорее трагичны, чем смешны. Других писателей у нас нет.
Тогда лучше про других писателей, которых нет. А то заходишь в раздел "Юмор" за чем-то забавным, а там...
...за чем-то комичным, а там внезапно трагичное...  :donno:
^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^

bvs

Цитата: Geoalex от 22 июля 2022, 14:15
Цитата: _Swetlana от 22 июля 2022, 02:23Хороший режиссёр, смешной человек, шут.
Как по мне, так хороший актёр. Особенно роли негодяев ему удаются.
+1
Он всегда играет себя на сцене, поэтому роли удаются.

Рокуэлл

#46
А можно историю о несостоявшемся писателе?..
Можно.
Был у нас в универе студент-русист, бывший рабфаковец. Сначала он всё рассказывал о своей трагичной судьбе выпускника металлургического техникума где-то в Челябинско-Свердловско-Оренбургской области, и напирал на то, что надо, надо брать судьбу в ежовые рукавицы, как это сделал он. Тем не менее был поначалу умеренно скромным и даже приятным в общении. Но потом... Потом он активно занялся фарцовкой и в то же время вообразил себя будущей гордостью советской литературы. После очередной поездки за товаром он сообщал: " У меня там набралось сюжетов на четыре рассказа и три романа", и всё такое. Нас, развесёлых сообщажников, он гневно обличал за то, что мы не фарцовщики ("вы ещё не поняли, что главное в этой жизни - это деньги") и за то, что "ничего не соображаем в литературе и не имеем права что-то вообще про неё говорить, ибо литература - это святое и недоступна плебеям", не обращая в своём величии ни малейшего внимания на мои возражения типа "я, вообще-то, читатель, а литература в первую очередь существует для читателей, а не для писателей и литературоведов". Одевался он, естественно, во всё самое-самое разыностраннейшее и чрезвычайно гордился этим.
В общем, мне было очень интересно проследить, как он станет великим писателем (а он явно мнил себя таковым в будущем), сеющим то ли что-то разумное, доброе, вечное, то ли вот эти низменные сентенции о деньгах как всеобъемлющем смысле жизни...
После универа он устроился в самарскую газету и постепенно дослужился до ответственного секретаря (эта должность ответственная, но отнюдь не великая. Видывал я ответсеков, и не одного). Жена моя как-то встретила его в журналистской тусовке, он смотрел на бывшую однокурсницу свысока как на недостойную его величества, хотя она уже побывала и ответсеком, и замглавредом, и получила премию "Золотое перо Самарской области" от губернатора, и вообще. Экс-однокурсники мои рассказывали, что он приобрёл манеры важного купца позапрошлого века и соответственно вёл себя при встречах.
Я всё ждал великих произведений в прозе и стихах или хотя бы острых журналистских материалов, будоражащих общественность. Ни-че-го! Даже как журналист он был никому не известен. Вопрос: на чём же он основывался, изображая из себя недоступную звезду?
Дальше, хоть он и не состоявшийся писатель, пойдёт трагедия, как и положено рассказам о писателям. Несколько лет назад он внезапно заболел и умер рановато для своего возраста. Земля ему пухом.
Вот такая смешная и грустная история.
^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^^

Poirot

Чем-то отдалённо напомнило сюжет книги "Козлёнок в молоке" Полякова.
"Kao da je vrijeme stalo za mene, gubi mi se tlo pod nogama,
Ponekad se pitam, dal' si bio tu ili sam te samo sanjala" (c)

Виоленсия

Цитата: Рокуэлл от 26 июля 2022, 18:08...за чем-то комичным, а там внезапно трагичное...  :donno:
Вот именно. Не люблю.

Awwal

По-моему, тему стоит просто перенести в более соответствующий раздел?..

Быстрый ответ

Обратите внимание: данное сообщение не будет отображаться, пока модератор не одобрит его.

Имя:
Имейл:
ALT+S — отправить
ALT+P — предварительный просмотр